или

История человека, который сделал все, что ему позволили

(окончание)

Рассказывают, что давным-давно известный писатель С. Снегов, по прямому заданию обкома КПСС, написал большой роман, посвященный первым годам Калининградской области – восстановление города, организация промышленности, особенно рыбной, борьба с преступностью… И название у книги было вполне соответствующее – «Из дыма и пепла». В данном случае, интересы писателя и партийного руководства вполне совпадали: о первых годах советской власти на этой земле ходили самые противоречивые и порой страшные слухи.

Снегов увидел в этом задании возможность получить доступ к наглухо закрытым архивам и доподлинно узнать, что происходило в области в 1945-1950 годах. А обком рассчитывал получить книгу, которую всегда можно будет показать московскому начальству, дабы то видело, какой огромный путь (буквально с пустого места), прошел регион за прошедшие годы под мудрым партийным руководством.  Прекрасная отмазка на всякий случай: все, как известно, познается в сравнении, и отдельные мелкие недостатки в работе партийных органов легко объясняются сложностью задач и необычностью обстановки.

В конце концов, писатель получил доступ к архивам и возможность поговорить со многими, тогда еще живыми очевидцами и участниками событий сороковых годов: большинство этих людей попросту не стали бы рассказывать о том, что знают, без специального разрешения соответствующих компетентных органов. И не потому даже, что давали подписки о неразглашении (хотя некоторые давали), а просто потому, что правила соблюдения секретности были у советских людей, прошедших через сталинскую эпоху, буквально в крови,. Болтун – находка для шпиона, а враг не дремлет… И соответствующие органы – тоже!

В результате, книга была написана, но только получилась она совсем не такой, какой ее первоначально видел и сам писатель, и его заказчики. Она даже вышла в свет, но под другим названием и частично – главным образом, те ее главы, которые были посвящены зарождению и становлению рыбной и прочей промышленности. А вот большая часть сюжетных линий, связанных с преступностью, и многое, касающееся восстановления города, света так и не увидело…

Говорят, что первый читатель рукописи, он же – первый цензор, он же – первый секретарь обкома КПСС Н.С. Коновалов, отозвался о книге так: «В моей области ничего подобного быть не могло!» А через некоторое время, уже упомянутые компетентные органы под благовидным предлогом изъяли у Снегова и рукопись, и собранные им материалы… Сейчас-то уже понятно, что партии и советской власти было, что скрывать: в первые годы калининградщины далеко не лучшим образом зарекомендовали себя все священные коровы социализма – и партия, и армия, и даже компетентные органы… Не столь уж идейным и морально устойчивым показал себя советский человек, оказавшись на территории, на которую еще не была накинута стальная сеть всеобщего контроля и доносительства…

Козырь для Берии

Впрочем, вернемся к Иванову и к тому, чего мы до сих пор не знаем. Если исходить из того, что он не кончал жизнь самоубийством, а был убит, то хорошо бы понять: а кто особенно был заинтересован в устранении слишком резвого секретаря обкома, кому реально угрожали те сведения, которые Иванов готовился изложить членам московской комиссии? Надо же понимать, что убийство партийного руководителя такого ранга – это теракт, за который в те годы пришлось бы отвечать не только исполнителям и заказчикам, но и всем их родственникам до седьмого колена, а также их друзьям и друзьям друзей!

И еще одно замечание: судя по тому, что дело о гибели Иванова оказалось надежно замято на многие десятилетия, силы стоявшие за всей этой историей были весьма серьезными… А кто, кстати, был реальной силой на территории области в то время, когда злосчастный и.о. первого секретаря прибыл на кенигсбергщину наводить порядок и устанавливать советскую власть? Армия и НКВД, точнее, подразделения «СМЕРШ», как раз к приезду Иванова преобразованные в особые отделы, подчиненные непосредственно министерству госбезопасности.

Это именно они безраздельно владели бывшей Восточной Пруссией практически два года (до приезда Иванова), это они отвечали за установление здесь советской власти и мирной жизни. И вот, что увидел Петр Андреевич на кенигсбергщине и что он доложил Сталину:

Ликвидация разрухи за два прошедших после войны года практически еще не начиналась. Удручающим было состояние областной экономики: промышленность стабильно проваливала все плановые задания, оборудование использовалось от силы на треть. Разбросанные по бывшим немецким хуторам и юнкерским поместьям 350 маломощных колхозов и совхозов не в состоянии были прокормить даже своих собственных работников. Повсеместно не хватало рабочей силы: штаты предприятий и организаций были укомплектованы лишь на две трети, а то и наполовину. Текучесть кадров приобрела угрожающие размеры, массовым было «отходничество» из колхозов.

И далее – о дистрофии, массовом недоедании, влекущем за собой смерть людей от истощения и самоубийства на почве голода. О потоке жалоб на неустроенность, нехватку продуктов, отсутствие пригодного жилья, невыдачу обещанной мануфактуры, разгул бандитизма, отравленные колодцы, заминированные поля, произвол начальства.

Или еще: Иванов докладывал, что военные владели целыми городами и поселками, а в остальных занимали лучшие здания и помещения, да еще и отгораживали от гражданских лиц «свои» кварталы незаконными постами и шлагбаумами. Колхозам приходилось бороться с воинскими частями за выделенную им «в вечное пользование» землю. Настоящим бедствием были военные маневры и учения со стрельбой, танковыми атаками, рытьем окопов и блиндажей, сопровождавшиеся к тому же порчей посевов, кражей скота, сжиганием сена, мордобитием колхозников и даже пальбой по населенным пунктам – армия ясно давала понять, кто в доме хозяин.

И наконец (просто цитирую письмо Иванова, лучше не скажешь!): «Немцы насчитывающие 25 % населения, представляют собой более чем 100-тысячную массу, крайне озлобленных людей, готовых на все, чтобы подорвать, ослабить безопасность, задержать хозяйственное освоение и развитие области. Шпионаж, диверсии, саботаж, вредительство, распространение антисоветских прокламаций, использование при этом религиозных предрассудков – вот основные формы вражеской работы немцев…В больших масштабах они, как обслуживающий персонал, проникли в быт офицерского состава Советской Армии и флота. Немцы, проживающие в области, группами уходят в Литву, связываются там с бандами и получают возможность беспрепятственно выезжать в глубинные районы Советского Союза и в такие города, как Москва, Одесса, Сталино и даже в Караганду. В апреле 1947 года только в городе Каунасе и его окрестностях было задержано 700 немцев. Граница с Польшей охраняется слабо…»

Это – прямое обвинение особым отделам и их главе, министру госбезопасности Абакумову. А еще – прекрасный козырь для Берии, который тщательно собирал на Абакумова компромат. Но, ясное дело, в письме, даже на шести листах, всего не расскажешь – иное дело комиссия, специально приехавшая разбираться по этому письму. Надо полагать, что на том вечернем ее заседании, куда Иванов так и не попал, должно было начаться предъявление доказательств – факты, цифры, имена… Не началось!

Кому что выгодно

Собственно, с этого момента все дальнейшие рассуждения о возможном убийстве Иванова распадаются на три вероятности, где-то сходящиеся между собой, где-то расходящиеся – в соответствии с тремя группами людей, имевших все основания опасаться, что обвинения, уже высказанные секретарем ОК, обрастут подробностями и превратятся в доказательства. И первыми в этом ряду стоят, конечно же, органы госбезопасности – то, что сейчас чаще всего именуется, халатностью, недоработками и служебными упущениями, раньше называлось саботажем и диверсиями в пользу разных иностранных государств. Судя по тому, что сейчас известно, сажать и расстреливать гебистов, работавших в Кенигсбергской области, можно было через одного, если не двух из трех.

Второй очень большой группой людей, никак не заинтересованных в откровениях Иванова, было армейское офицерство, очень вольготно почувствовавшее себя на этой земле. Сейчас многие уже и не знают, что такое «бытовое разложение» и «буржуазное перерождение», а в середине прошлого века это были страшные обвинения… В свое время даже Жукову было вменено в вину именно это, после чего «маршала Победы» и законопатили в Тьму-таракань. Советскому человеку полагалась скромность в быту, и уж конечно, он не имел права на эксплуатацию других людей – разве, не ради борьбы с эксплуатацией человека человеком совершили революцию великие вожди Ленин и Сталин?

Но офицеры советской армии, расквартированной в Восточной Пруссии, об этом как-то забыли – кругом гибло от голода немецкое население, за кусок хлеба и миску супа оно было готово на все, и грех казалось этим не воспользоваться. Слуги, наложницы, батраки – все это могли себе позволить не только те, кто  входил в высший командный состав, но и простые лейтенанты, особенно если они имели отношение к распределению продуктов или вещевого довольствия. И многие позволяли…

И, наконец, третья группа людей, которых сейчас называют мародерами – после штурма Кенигсберга их деятельность именовалась «сбором трофеев». И Восточная Пруссия и, особенно, Кенигсберг были не самыми бедными частями Германии, а местные бюргеры и купечество копили свои богатства не одну сотню лет. И все оно в одночасье оказалось бесхозным. Или могло стать таковым, если хозяев (гадов фашистов!) например, убить. Немецким трупом больше, немецким трупом меньше – кто станет разбираться?

Причем, сбор трофеев проходил, как централизовано, так и в порядке массовой самодеятельности, но даже собранное централизованно не всегда доходило до государства – и здесь смутно просматривались такие факты, что в армии мог начаться настоящий звездопад, в смысле срывания звездочек с погон самого наивысшего офицерства. Что, кстати, было бы весьма на руку самому Сталину, очень озабоченному ростом авторитета и влияния армии после великой Победы…

Кто именно из перечисленных групп приложил руку к смерти Иванова, и приложил ли кто-нибудь, или им просто повезло, мы уже вряд ли узнаем точно. Очевидно одно: ну никак нельзя было позволить Иванову довести до сведения  Москвы весь собранный им компромат. И, надо полагать, не позволили – поскольку никаких особо громких скандалов ни в армии, ни госбезопасности передача дел от военных властей к гражданским не вызвала, а новый первый секретарь обкома Владимир Васильевич Щербаков….

Впрочем, это уже совсем другая история!

или

История человека, который сделал все, что ему позволили

(продолжение)

В 1977 году, проходя службу в рядах советской армии, оказался я в служебной командировке в одном райском месте Киргизии: санатории министерства обороны на берегу горного озера  Иссык-Куль. Да, умели отдыхать господа офицеры! Прекрасные номера, типа гостиничного люкса, огромный парк с пирамидальными тополями, несколько гектаров сада с алма-атинским апортом – яблоками, величиной с голову ребенка и весом около килограмма… Ну, и Иссык-Куль, разумеется, гигантская чаша хрустальной воды, в кольце покрытых вечными снегами гор…

Впрочем, это все для отдыхающих, а не для солдата в командировке. Но как-то, проходя по одной из аллей парка, я увидел беседку и рядом с ней статую женщины. С ребенком на руках, она наклонилась за чем-то, судя по всему, за цветком. И хотя композиция вполне подходила к окружающей обстановке, но было в этой статуе что-то непередаваемо чуждое – ну, не местная здесь была эта женщина! И действительно: с обратной стороны невысокого гранитного постамента слабо проглядывала надпись: «Ostpreußen» (Восточная Пруссия) и еще одно слово, которое я не разобрал – видимо, название населенного пункта или поместья. А может, фамилия скульптора…

Смешно, конечно, но я, калининградец до мозга костей, испытал такое чувство, будто земляка встретил! И сдается, что этот мимолетный эпизод из частной биографии, имеет самое непосредственное отношение к жизни и гибели первого первого секретаря Кенигсбергского обкома ВКП(б) Петра Андреевич Иванова…

По официальным данным

Как уже говорилось, в советское время, бытовала такая версия произошедшего: Иванов постоянно отчитывался перед Москвой, что у нас все хорошо – область восстанавливается, народ процветает, а немцы тысячами записываются в русские, хотя на самом деле все было ровно наоборот. А в результате, накануне приезда комиссии из Москвы, Петр Андреевич испугался разоблачения и застрелился. Бытовала тогда такая, почти стандартная формулировка: «Запутавшись в связях с врагами народа, не выдержав тяжести преступлений перед партией и страной, застрелился…» И далее – какая-нибудь известная в СССР фамилия.

Но, когда открылись архивы, и на свет появилось письмо Иванова, написанное им лично Сталину, выяснилось, что и.о. первого секретаря ОК ничуть не приукрашал окружающую его действительность… Вот некоторые выдержки из этого документа:

«Учет и охрана помещений трофейного имущества по настоящему организованы не были. Ценности растаскивались, жилой фонд и помещения разрушались».

«Находившиеся в области представители различных министерств и ведомств рассматривали Восточную Пруссию, как оккупированную территорию, демонтировали оборудование, вывозили материалы с предприятий».

«Немцы, насчитывающие 25 % населения, представляют собой более чем 100-тысячную массу, крайне озлобленных людей, готовых на все, чтобы подорвать, ослабить безопасность, задержать хозяйственное освоение и развитие области».

И так далее: про голод и эпидемии, про саботаж, диверсии и преступность, про нехватку кадров, топлива, сырья, материалов, медикаментов…

И Сталин прислушался к этому воплю о помощи: донесение было написано и отправлено в мае, а уже 9 июня состоялось заседание политбюро ЦК с участием Иванова. Петр Андреевич был опытным партийным работником и понимал, что Вождь народов никому на слово не верит. Поэтому главная просьба, с которой он обращался к Сталину, была вполне невинной: создать правительственную комиссию и направить ее в Кенигсберг, для ознакомления с положением дел на месте. И это было сделано: на заседании утвердили комиссию из пятнадцати человек во главе с заместителем председателя правительства (будущим премьером) А. Н. Косыгиным, которая вскоре выехала в бывшую Восточную Пруссию.

Причем, ехали они не с пустыми руками, а с долгожданным утверждением Иванова в должности полноправного хозяина области – до этого, как уже упоминалось, он числился вторым секретарем обкома и только исполнял обязанности первого. А это назначение было безусловным свидетельством доверия товарища Сталина.

А поскольку Иванов скорее даже преуменьшил, чем преувеличил, весь ужас положения, сложившегося на вновь приобретенных советских землях, он мог не сомневаться, что выводы комиссии подтвердят правоту его письма. Думается, только проезд гостей от вокзала до здания обкома, по тому, что когда-то было городом, мог рассказать московским проверяющим о многом – такие ужасные тотальные разрушения они вряд ли видели где-нибудь еще.

А дальнейшее нам известно из рассказа жены Иванова Марии. Вечером Петр Андреевич приехал с шофером домой и попросил жену приготовить ему крепкого чаю, так как он собирался еще ехать на заседание обкома (тогда в СССР было принято работать по ночам). Внезапно в его кабинете раздался телефонный звонок. Мария слышала, как муж отвечал: «Есть, товарищ Сталин. Будет сделано, товарищ Сталин...» Затем Иванов решил принять ванну и попросил принести ему чай в ванную комнату. Мария пошла на кухню, а через несколько минут услышала слабый хлопок и решила, что где-то лопнула лампочка. Заварив чай с лимоном и сахаром, она понесла его мужу, но, войдя в ванную, увидела его с простреленной головой…

По первоначальной версии, по которой Иванов боялся разоблачения, это было самое время для суицида. Но если он собирался в обком получать повышение и встречать комиссию, назначения которой так добивался, то никаких причин для самоубийства у него не было.  Да и не о чае с лимоном думают люди, перед тем, как свести счеты с жизнью! Но материалы следствия по этому делу так и не выплыли на свет до сих пор. Не факт, что они не были уничтожены еще тогда, в 1947: думается, власти имелось, что скрывать. Вопрос только в том, какой из властей, действовавших на кенигсбергщине…

Оглянешься – а кругом враги…

Есть у нас в истории какие-то вещи, о которых не принято говорить до сих пор. Уже хотя бы потому, что, основательно обгадив собственное советское прошлое и спохватившись, мы с удвоенным трепетом относимся к тому немногому, что примиряет нас с собственной историей. А в результате – закрываем глаза на какие-то обстоятельства, могущие многое тайное сделать явным. Не хочу в глазах многих выглядеть человеком, замахнувшимся на святое, а поэтому сошлюсь на вполне официальную точку зрения, так или иначе отраженную во многих научных трудах по истории области.

Звучит она, приблизительно так: «Непросто складывались отношения партийных властей с военными. Иванов видел свою миссию не просто в наведении порядка, а в установлении на бывшей прусской земле советской власти, а значит, он неизбежно должен был столкнуться с местным генералитетом. Военные владели целыми городами и поселками, а в остальных занимали лучшие здания и помещения, да еще и отгораживали от гражданских лиц «свои» кварталы незаконными постами и шлагбаумами. Колхозам приходилось бороться с воинскими частями за выделенную им «в вечное пользование» землю. Настоящим бедствием были военные маневры и учения со стрельбой, танковыми атаками, рытьем окопов и блиндажей, сопровождавшиеся к тому же порчей посевов, кражей скота, сжиганием сена, мордобитием колхозников и даже пальбой по населенным пунктам. Иванов апеллировал к Москве, чем страшно раздражал генералов, которые смотрели на него как на зарвавшегося мальчишку, посягавшего на их «кровью завоеванные» права и привилегии».

Честно говоря, не помню, кто написал и даже опубликовал конкретно этот текст, но он был смелым человеком. Ведь упомянутые здесь генералы, во главе с маршалом Василевским, это те люди, которые увековечены в названиях улиц и площадей городов области, чьи памятники и посейчас почитаемы народом, чья репутация незапятнана, а память бессмертна…

А потому у нас до сих пор не принято говорить о том, что армия далеко не сразу научилась воспринимать Восточную Пруссию, не как военный трофей, подлежащий «потоку и разграблению», а как свою советскую землю и конфликт между слабыми гражданскими и всемогущими военными властями был весьма и весьма серьезен.  Да только оные гражданские власти были бессильны, и не могли ничего противопоставить армии, многие командиры которой, как сейчас принято говорить в литературе, «совсем потеряли берега и попутали рамсы».

Однако назначение первым секретарем обкома Иванова, которого лично поддержал сам Сталин,  и приезд комиссии во главе с Косыгиным, резко менял расклад сил – к Иванову потоком шли донесения с мест обо всем, что творится на прусских просторах, и он слишком много знал. Кое-кому было крайне нежелательно, чтобы обо всем происходящем узнали еще и в Москве! Никого и ни в чем не хочу обвинять, но древние римляне говорили «Ищи, кому выгодно» – это я о так называемом самоубийстве первого секретаря.

Ведь речь шла не только о бардаке, бесхозяйственности и морально-бытовом разложении отдельных военнослужащих в отдельных случаях. На кону стояли весьма серьезные материальные интересы самых высокопоставленных офицеров и вскройся многое из того, что наверняка знал Иванов, Сталин не пощадил бы военных, невзирая ни на какие чины, звания и награды – его  с самого конца войны раздражало и пугало то, что генералы почувствовали свою силу и значимость. Чуть позже он многих поставил на место…

А скрывать военным, похоже, было что. Только один эпизод, достоверность которого, как и многих других эпизодов деятельности военных на кенигсбергщине, официально не установлена: есть сведения, что при поездке из Ленинграда в Поркаллауд (Финляндия) был задержан некий офицер –  с частями Янтарной комнаты, которые он пытался вывезти из страны. Началось следствие, в конце концов приведшее к Ленинградскому делу 1949 года, по которому была расстреляна вся верхушка Ленинграда (2000 человек), включая члена ЦК КПСС А.А.Кузнецова. Для сведения: до назначения в Кенигсберг (и всю войну)  Иванов работал под началом Кузнецова в Ленинграде.

Впрочем, версия о том, что военные нашли и втихаря приватизировали Янтарную комнату, все-таки сомнительна, хотя какие-то фрагменты этого сокровища к ним попасть, конечно, могли.  Но вот о других эпизодах разграбления региона, сейчас более известных, Иванов был осведомлен наверняка. И если бы он попытался использовать свою осведомленность в борьбе за власть над областью (к чему ему как раз представилась возможность), то…

Абуталиб сказал: если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее выстрелит в тебя из пушки...

История человека, который сделал все, что ему позволили

К сведению граждан, родившихся после 1991 года: в период между 1945 и распадом СССР, на этой земле тоже жили люди! Так уж получилось, что сейчас мы гораздо лучше знаем прусских королей и нынешних губернаторов, чем тех людей, кто возрождал и (как умел, как дозволялось) украшал эту землю. Точнее, руководил этим возрождением и украшением.

 Не так уж много было у области первых секретарей обкома – всего семь человек за пятьдесят лет, и каждый из них оставил на этой земле свой след. Можно по-разному относиться к тому Калининграду, который молодая российская демократия получила в наследство от советской власти, но не больно-то мы его украсили за последние двадцать лет. Зато сожалеем об утраченном городе-саде, о разрушенном здравоохранении и образовании, о загубленном флоте и промышленности, ностальгируем по трамваям, вздыхаем, глядя на заросшие сорняками поля…

Нет, право слово, те, кто стоял во главе области долгие советские полвека, заслужили, чтобы о них знали!

Из дыма и пепла

Поразительная несправедливость: самый первый первый секретарь тогда еще Кенигсбергского обкома ВКП(б) Петр Андреевич Иванов во многих списках глав области не упомянут вообще. Формально – не без оснований: Иванов был вторым секретарем (вице-губернатором по-нынешнему) и только исполнял обязанности первого. Однако при его жизни этот первый так и не появился: секретариат ЦК и Политбюро никак не могли согласовать кандидатуру, а Сталин молчал. Впрочем, в конце концов, было решено, что пусть Иванов, как уже вникнувший в местные дела, и руководит областью, но известие об этом пришло в день его смерти.

То, что город и область, доставшиеся СССР согласно Потсдамским соглашениям, были сильно разрушены, сейчас известно всем. Некоторые знают даже страшную цифру: 97 процентов разрушений в центре Кенигсберга, больше, чем в Сталинграде после разгрома армии Паулюса. Вот только представить себе эту страшную картину непросто… С высоты птичьего полета, будущий Калининград напоминал собой огромный бублик: по окраинам – хорошо сохранившиеся кварталы особняков, а в центре, площадью в десяток квадратных километров, выжженное и безжизненное пространство, лунный пейзаж с горами горелого кирпича, рваного железа, и торчащими, как обломки гнилых зубов, остовами отдельных зданий, кусками каких-то стен,  и шпилями бывших кирх.

И словно подчеркивая царящие вокруг пыль и мерзость запустения, змеились между куч горелого камня несколько наскоро расчищенных дорог, соединяющих между собою разрозненные окраины некогда прекрасного города.

На всякий случай напоминаю, что приехал Иванов в Кенигсберг в январе 1947, но к восстановлению города еще и не приступали: незачем, не на что, и некому было это делать. В лучшем случае, военнопленные и армейские строители ремонтировали более-менее уцелевшие первые этажи некоторых зданий или даже отдельные квартиры – в городе катастрофически не хватало жилья. Так люди и существовали : огромная, пустая, обгорелая коробка – а в ней - одно, много два, приспособленных под проживание помещений. Разумеется, без особых удобств.

Основной вопрос

Но самая главная проблема, с которой столкнулся Иванов – это катастрофическая нехватка русского гражданского населения, особенно специалистов – необходимо было восстанавливать инфраструктуру и промышленность, кормить, лечить и учить людей, налаживать транспорт и связь. В городе начинались эпидемии, свирепствовал голод, особенно среди немецкого населения. Бандитизм и мародерство процветали, а у новой власти не было ни профессионалов, ни структур, могущих как-то изменить ситуацию.

Нет, Москва присылала народ по оргнабору, а многие приезжали сами, но только не всегда это были те люди, в которых отчаянно нуждалась область. Среди приехавших оказывалось немало любителей поживиться, тех, кому нежелательно было показываться в родных местах, просто любопытствующих и перекати-поле. Плюс, пытающиеся укрыться в кенигсбергском хаосе власовцы, вытесняемые сюда из Литвы «лесные братья», отечественные урки и оставленные на длительное оседание  молодчики из «Вервольфа»…

В результате получалось, например, что из отправленных центром рабочих, предназначенных, для труда на судостроительной верфи (нынешний «Янтарь), 95% никогда не имели дела ни с рыболовным флотом, ни вообще с морем. И так повсюду… Впрочем, даже с теми специалистами, которые приезжали на кенигсбергщину целенаправленно и работали по специальности (включая партийную и советскую номенклатуру), дело обстояло совсем не благополучно! Не так уж прочна была советская закалка, не так уж идейно выдержаны и морально устойчивы оказались на поверку советские люди.

Говорят, что в стране слепых и кривой – король. Правильно говорят! Не слишком велик и обилен был паек, получаемый специалистами и номенклатурой, но для тысячами умирающих с голоду немцев, и это было изобилие. Соблазн оказался велик, и вскоре у многих, если не у большинства русских, имеющих хоть какой-то излишек продовольствия, появились немецкие слуги и служанки, содержанки, рабы, целые гаремы… Сытые спецы за бесценок скупали у умирающих с голоду аборигенов накопленное за семь столетий добро, а на работу вместо себя порой отправляли тех же немцев, готовых на все, ради куска хлеба для своих семей и детей – были зафиксированы и такие случаи. Как изящно отмечалась в партийных документах того периода: «Среди коммунистов участились случаи буржуазного перерождения и морального разложения». Иными словами, еще Ленин как-то заметил: «Основной вопрос нашей революции – это вопрос о кадрах»

Вот приедет барин, барин нас рассудит

Впрочем, советская власть, есть советская власть: промышленность уже имела свой план восстановления и выпуска продукции, который, естественно, не выполнялся. И не только потому, что не хватало кадров, все обстояло еще хуже: оборудование многих предприятий, числившееся имеющим быть, оказалось уже кем-то вывезенным, а специалисты-немцы, привлеченные к работе, если и не саботировали свободный социалистический труд, то не очень старались. Не хватало сырья и материалов, продуктов питания, мест для проживания рабочих… короче, текучка кадров была ужасающей.

Сельское хозяйство (первые, созданные из ничего 300 колхозов), тоже имели план, но люди в них пухли с голоду: половину привезенного с собой скота они съели в первую же голодную зиму, а во вторую доели остатки…

И тут надо понимать, что виноваты во всем этом не крестьяне. Агрономов вместе с колхозниками в область не прислали, а откуда простым пахарям и скотницам из Мордовии или Башкирии знать особенности местного климата, севооборота, почв? Немцы семьсот лет выстраивали сложнейшую систему мелиорации, а переселенцы вообще понятия не имели о таком способе улучшения пахотного клина!

Только один пример: климат нашего региона позволяет собирать два урожая трав в год, но не всегда позволяет его сохранить. Поэтому практически в каждом бауэрском хозяйстве стояла сеносушилка – у правительства Пруссии была специальная программа снабжения сельских хозяйств такими агрегатами. Но новые власти понятия не имели, что это за машины, а план по металлолому был и у колхозов. Короче, сдали сию буржуйскую технику в переплавку. А потом, все время советской власти, по нескольку штук в год, область восстанавливала парк сеносушилок, но так и не успела восстановить.

Короче, Иванов быстро понял, что при сложившейся ситуации, единственно, чего он может реально добиться – это звания врага народа и пособника империалистов (за тридцать сребреннников сорвавшего социалистическое строительство на немалом кусочке советской земли), скорого приговора и пули в лоб. Не он первый, не он последний: партийные работники в ранге секретаря обкома, в отличие от простого народа, прекрасно знали, что такое «культ личности» «репрессии», и что на самом деле происходит в стране.

И потому Иванов решился на неординарный шаг: он написал Сталину отчаянное письмо на шести листах, в котором четко обрисовал сложившуюся в области ситуацию и попросил о помощи. Впоследствии, объясняя смерть Петра Андреевича, областные историки попросту оболгали его, запустив версию, что глава местных партийцев обманывал Вождя Народов, докладывая, что все хорошо, а накануне приезда московской комиссии, испугался, что обман раскроется, и покончил с собой.

Что же, партийные историки могли себе это позволить: письмо Иванова почти сорок лет было упрятано в архиве под грифом «секретно». Однако, когда документ рассекретили и стало очевидно, что ничего секретарь обкома Сталину не соврал, ярлык очковтирателя и труса, с Иванова сняли, но версию самоубийства оставили. Хотя теперь, когда очевидно, что Сталин Иванову поверил и даже согласился назначить его первым секретарем, становится решительно непонятно – зачем этому человеку, только что обласканному самим Иосифом Виссарионовичем, сводить счеты с жизнью на взлете карьеры? Не был блокадник и коммунист Иванов ни неврастеником, ни истериком, ни трусом!

Впрочем, есть и другая версия смерти Петра Андреевича. Всегда была, но если раньше о ней говорили только шепотом и на кухне, то в демократической России ею занялся доктор наук, профессор и проректор университета по науке И.А. Фарутин. Но видимо, не интересным оказалась новой России история о каком-то и.о. первого секретаря обкома какой-то КПСС, да еще в далеком 1947 году.

Хотя, лично я думаю, что все гораздо хуже, и гибель Иванова до сих пор напрямую связана со многими тайнами ныне живых и здравствующих госструктур, а так же все еще затрагивает честь и достоинство людей, чья репутация и поныне безупречна. Но об этом – во второй части статьи.

Это – тоже история. Не такая, правда, древняя, как история пруссов и крестоносцев, но тоже далекая. И ее тоже полезно знать – дабы не повторять чужих ошибок.

К концу XIX века воевать уже как-то не хотелось... Большая часть беспокойных и неприкаянных занялась научно-техническим прогрессом, а без толку бродящий по Европе призрак коммунизма волновал уже только самых лирически настроенных. Свободные рабочие руки и место, где можно построить заводы — что еще нужно для небольшой научно-технической революции? Вперед в этой гонке вырвались две империи — Российская и Германская: обе если уж начинали что-то делать, то делали от души. В результате немцы изготовили столько трамваев и паровозов, что уже  не знали, куда их девать, а русские добыли массу сырья, позарез необходимого Германии, и страшно нуждались в локомотивах, чтобы довезти его до границы — так что обе империи просто обязаны были друг друга найти!

А между ними лежала тихая сельскохозяйственная Восточная Пруссия, отличавшаяся от метрополии тем, что была на востоке... Ну, и еще кое-чем по мелочи — например, языком, который местное население считало немецким, а вся остальная Германия — нет. Да еще истинно арийской кровью — то есть смесью крови поляков, литовцев, пруссов, французов, голландцев, шведов, русских, датчан и даже нескольких немцев. К слову, европейцы зря носятся со своим Евросоюзом как демократ с правами человека: торгово-политический союз, простиравшийся от Лондона до Новгорода, успешно действовал еще в XIV веке и назывался Ганза — а  кенигсбержцы никогда не забывали, что были его членами... Короче говоря, через Восточную Пруссию в оба конца хлынул поток товаров, завязывая устоявшийся патриархальный уклад мощным транспортным узлом.

Россия быстро заметила, что на сопредельной стороне поезда ходят без опозданий — и вскоре 22 губернии (каждая четвертая!) отправляли свои изделия гордым потомкам крестоносцев, и те не гнушались их перегружать, перепаковывать и даже перерабатывать  — благо не бесплатно.

Кстати, о «перерабатывать»... «Сумрачный германский гений», осиянный славой философа Канта, не мог не заметить, что бревна при перевозке занимают места значительно больше, чем произведенная из них продукция. Непорядок следовало устранить! А если в Пруссии что и делали быстро, так это устраняли непорядок — и к 1913 году в провинции насчитывалось 40 целлюлозно-бумажных заводов: чего-чего, а леса в России хватало...

Счастье и процветание длилось ровно год. Историки так и не пришли к единому мнению, что именно не поделили императоры Коля, Вилли и Ося... Войны не хотел никто — а потому воевали с азартом, не считаясь с потерями. И не успокоились, пока не разнесли по кирпичику все три империи — Российскую, Германскую и Австрийскую. Для Восточной Пруссии, которой эти разборки были нужны как шоколад к «Остмарку», настали трудные времена: главный торговый партнер — Россия — предлагала на экспорт только революцию, да и ту норовила протащить контрабандой, не платя за провоз. К тому же поговаривали,  что борьба за социальную справедливость плохо сказывается на качестве пива и количестве сосисок — а это уже совсем непорядок.

Как ни странно, в общем кризисе выстояли только целлюлозно-бумажные заводы — используя уже свою, истинно арийскую древесину. Оказывается, пока Россия отчаянно прорубала в бескрайних лесах просеки под будущие дороги, немцы превращали леса прусские в нечто среднее между парком и производством. Вы не поверите, господа, но в этих лесах никогда не случалось пожаров, хотя в них даже не запрещалось  курить!

А теперь — чуть-чуть серьезнее. Работающий завод — это не только шум, вонь и копоть. И даже не эксплуатация человека человеком (во всяком случае — не только она)! Производство — это еще и движение денежных масс, налоги, которые можно использовать на городскую инфраструктуру, обеспеченность рабочих и членов их семей. А те, в свою очередь, несут деньги в магазины и больницы, тратят их на городской транспорт и «коммуналку», ходят в кино и читают газеты... И постепенно, как круги по воде, расходятся от работающего предприятия волны жизни и стабильности. Мысль простая до очевидности, но ее стоит запомнить — мы к ней еще вернемся...

Не буду утверждать, что только целлюлозники спасли Кенигсберг от одичания, но вклад их в преодоление кризиса был велик — сие несомненно. Между прочим, хочется знать, как поступили бы потомки тевтонов с придур... простите, идеалистом, предложившим в 20-е годы закрыть поддерживающие город комбинаты. Полагаю, им не помешало бы даже то, что в бывших пыточных камерах замка уже располагался ресторан «Блютгерихт»...

А тем временем кризис постепенно преодолевался, промышленность восстанавливалась и Россия, ставшая Советским Союзом, возрождалась как торговый партнер. Однако пришедший к власти фюрер все чаще облизывался и сглатывал слюну, глядя на восток. И вскоре Геринг произнес знаменитые слова: «Мы намерены грабить, и грабить эффективно!».

Для Восточной Пруссии это был не лозунг: грабить не есть порядок... Честная купеческая провинция понимала, что грабеж, даже эффективный, — акция одноразовая, и хорошо помнила, что случилось, когда торговля с Россией накрылась медной каской. Особенно это касалось ЦБЗ, ибо своих лесов было жалко, да и работа на армию бумажникам не очень-то и светила. Думается, именно потому Восточная Пруссия одной из последних среди провинций Германии приняла фашизм, а в руководстве национал-со­циа­листов не оказалось ни одного выходца из янтарного края. Даже гауляйтера Гитлер прислал своего — аж из Мюнхена...

Впрочем, истинный немец шагает в ногу, даже если идет один: Восточная Пруссия не просто замаршировала на восток, но, волею географии, оказалась впереди колонны — и через четыре года ей это припомнилось. Союзники сочли, что Кенигсберг для России — слишком жирный кусок, и испытали на нем напалм, впервые в истории человечества применив его массово. Эксперимент удался, хотя часть населения выжила. Остальное доломали при штурме — поскольку воспринимали город как логово... Конечно, было бы преувеличением сказать, что в Кенигсберге не осталось камня на камне — этого-то как раз хватало! Тем не менее на город доставшееся победителям походило с трудом...

Но хотя лабораторию «Кенигсберг-13» стерли с лица земли вместе с Кнайпхофом, мистика осталась. Правда, это оказалась простая бюргерская мистика, прямая, как палка вареной колбасы. Город был взят 9 апреля, а уже в начале мая из Москвы прибыл первый представитель гражданского министерства. А теперь угадайте, господа читатели, какого именно министерства? Правильно, Наркомбумпрома!..

Ну, и еще кое-что о Самбии (или Ульмеригии, как предпочитает, например, профессор Кулаков), короче, о калининградщине. Точнее о том, что земля наша не в 1945 году оказалась намертво связана с Россией. Это случилось гораздо раньше…

Итак, откуда есть пошла русская земля? Заметьте, что этот вопрос задали не мы, его задали сами русские. Дело в том, что племена, осевшие в верховьях Волги и Оки — Московская область! — некогда вышли из Самбии... Но это было давным-давно. Не будем отвлекаться на перечисление бесконечных рядов вятичей, кривичей, древлян, полян и им подобных, раскиданных по бескрайним лесам той территории, которая впоследствии ста­нет Русью. Обратим только внимание на то, что, сидя в своих острожках и гоняя сво­их медведей, эти народы не испытывали никакой тяги к объединению. Достаточно вспомнить теплые чувства «Рязани косопузой» к «Москве загребущей»...

А потом появился Рюрик, «иже прииде из Варяг...», который «бе от племени Прусова, по его же имени Прусская земля именуется...» Не будем останавливаться на самом легендарном основателе русской государственности и его братьях Труворе и Синеусе — обратим наше внимание на другой факт, тоже общеизвестный, но до конца многими не понятый: князья пришли с дружиною. А так как сами были чистыми самбийцами, то и дружину привели самбийскую же! Ну, и как вы думаете, кого предпочтет гордая и статная славянка — собственного лядащего, вечно пьяного мужичонку или вольного и богатого дружинника-самбийца? И кто скажет, много ли в славном Новгороде осталось чистых новгородцев, после 15-20 лет пребывания в нем самбийской дружины? Отметим также, что при Владимире Святославовиче, Киевском князе, и при других киевских князьях, тоже были прусские, т.е. самбийские дружины. Как, впрочем, и у других правителей. Причем дружинники большей частью не возвращались на Родину, а оседали на местах службы. Уж не они ли послужили тем цементирующим началом, на место которого впоследствии пришло православие?

Тем не менее силы оказались неравны. Самбийские мужчины, как бы сильно они ни трудились, просто терялись в подавляющей массе русских племен. И через двести лет родная земля шлет им подкрепление. Около 1165 г. в Новгороде появляется Прусская улица. И не просто так себе улица, а входившая в Людин конец, владеющий между прочим Новгородским детинцем, т.е. Кремлем. Что за люди ее населяли? Знаменитые прусские дружинники, чьи мечи были знакомы многим владыкам Западной Европы. Не побежденные на поле боя, они оказались побежденными в своей стране собственными жрецами и ушли туда, где их оценили по достоинству. Именно из этих рядов вышли те, кто потом столетия управлял Россией (наряду с Рюриковичами — Шереметевы, Яковлевы, Колычовы и Романовы) Но это было потом. А сейчас, переженившись на местных девушках, самбийцы активно плодились и распространялись в потомках от Белого до Черного морей! Необходимо отметить, что они оказались благородными гостями. Когда принявшему их Новгороду понадобилась помощь, воинственные и опытные в бою самбийцы встретили врага в первых рядах дружины Александра Невского. А вскоре Русь приняла и новую волну переселения самбийцев — уже целыми кланами.

Дело в том, что на их собственной земле началась трагедия пруссов. Железным катком пройдясь по зеленым равнинам Самбии, крестоносное войско завершало «натиск на восток». Завершало, еще не зная, что завершает и дальше уже не пройдет. Завершало, не догадываясь, что настоящий натиск на восток идет уже триста лет, но только гораздо менее эффектно и куда более эффективно! Рыцарям еще предстояло проникнуться духом самбийских лесов, пением самбийских дюн и стать настоящими самбийцами. Этот процесс и его итоги тоже ждут своего исследователя (любопытных мы можем отослать к незаслуженно забытому труду глубокого земландоведа и истого самбийца В. Храппы «Открытое письмо в метрополию» — именно эта работа положила начало перестройке на нашей земле). В результате вторжения часть местного населения была уничтожена, а другая, опять-таки наиболее мобильная, ушла в Литву и далее на Русь. И эта, третья волна тоже вошла в историю славными именами Румянцевых, Голенищевых-Кутузовых, Шеиных (первый русский генералиссимус) и многих других — и не только в историю, но и в гены правящей элиты Руси!

В истории очень часто происходят события, которые можно считать совпадениями. А можно и не считать…

Среди участников событий, о которых рассказано в «Два года, которые…» по крайней мере двое – Луиза и Штайн питали к русским самые теплые чувства (Штайн, например, был еще и послом Пруссии в Петербурге), а минимум один – муж Луизы, король Фридрих-Вильгельм III, имел все основания русских не любить. По крайней мере, одного русского – императора Александра.

И все трое (Луиза с супругом и Штайн) впоследствии стали фортами Кенигсберга: форт №1 – «Штайн», форт №5 – «Король Фридрих-Вильгельм III», форт №6 – «Королева Луиза». И вот что интересно: когда к Кенигсбергу подошли советские войска, форты № 1и 6 сдались русским практически без боя, а форт №5 сопротивлялся отчаянно и сейчас по праву стал памятником массового героизма советских воинов. Совпадение, конечно…

(история Европы в истории Кенигсберга)

На суровой прибалтийской земле жили суровые боги... Много — штук пятнадцать!.. И каждому из них находилось свое дело: кто отвечал за гром с молнией, кто — за богатство, кто — за лечение, кто — за подземное царство для невылеченных... И только злому духу Курхе конкретного занятия не нашлось. Он маялся от безделья и пакостил всем, кому мог.

А времена стояли жуткие! Набег на соседей с поголовным уничтожением поселений сходил за розыгрыш, а повешенье на придорожном дереве считалось дружеской шуткой — так что можно полагать, что Курхе был покровителем юмора.

Потом пришли завоеватели и привели своего бога, который один оказался сильнее всех прусских. И старые боги умерли — кроме Курхе. Он так смеялся забавам крестоносцев, что упал и заснул на ближайшую тысячу лет. Впрочем, говорят, что время от времени он просыпается — и тогда многим становится не смешно.

Это, разумеется, сказка. Но есть в нашем городе вещи, возникновение которых иначе чем внезапным пробуждением Курхе объяснить трудно — слишком уж явно просматривается за ними некий умысел и весьма средневековое чувство юмора...

Итак, представьте себе: 1945 — 1946 годы. Прекрасный некогда город напоминает бублик: по окраинам еще живые кварталы, а в центре библейский пейзаж — Содом и Гоморра после применения богом напалма и ковровых бомбардировок... Но жить уже надо, причем если русское население еще только-только начинает подтягиваться, то органы власти налицо с первых дней — пробиваются через горелый камень, как шампиньоны через асфальт. Вот тут-то Курхе и подсказал, кому и какие уцелевшие строения занимать. Ну и веселился же он!.. Повеселитесь и вы, господа читатели, сопоставляя специализацию зданий после и до 1945 года.

Гарнизонный Дом офицеров — ремесленная школа для девушек. Дом художника — приют для бедных. Центробанк — сиротский дом. Штаб гарнизона — заведение для слепых. Институт океанологии — еще один приют для бедных. Юридическая академия — биржа труда. Управление культуры — палата мер и весов. Городская администрация — торговый двор. «Калининградэнерго» — анатомический театр. Оптовая торговля продовольствием — гвардейские конюшни. Согласитесь: определенная связь между старым и новым предназначением просматривается... Впрочем, есть все же в городе места, куда даже Курхе не посмел сунуть нос, и это не только КГБ — Полицайпрезидиум!.. Слишком уж серьезные переломы в судьбах великих держав стояли за некоторыми ничем не примечательными городскими домами, хотя и заняли те события чуть больше двух лет из семисотлетней кенигсбергской истории...

В те годы Кенигсберг, уже совсем было впавший в провинциальную спячку, сам того не желая, стал фактической столицей будущей Германии, а круги, расходившиеся от маленького домика на окраине, привели к появлению Германской империи и дважды поставили европейскую цивилизацию на грань гибели. Впрочем, это случится значительно позже той осени 1806 года, когда прусский король Фридрих Вильгельм III объявил войну Франции: ему ни с того ни с сего вспомнилось, что он является потомком Фридриха II Великого, перед железными армиями которого дрожала вся Европа... И никто не объяснил королю, что для победы в войне мало быть потомком — надо быть еще и полководцем. А дрожать для Европы — дело привычное (как раз тогда она занималась этим перед Наполеоном).

Хотя Фридрих Вильгельм мог бы предвидеть будущее и сам, ибо за год до того его ставосьмидесятитысячная армия капитулировала перед французами, не успев вступить в сражение. Наполеон, понимавший, что главный его противник — за Неманом, обошелся с Пруссией милостиво и даже принял ее в союзники. Великий император все-таки был корсиканцем и, видимо, не очень хорошо знал французские пословицы — в том числе и знаменитую «Шерше ля фам». А ведь «ля фам» здесь была — юная красавица, жена Фридриха Вильгельма королева Луиза. И у нее, в свою очередь, были две сердечные склонности: Германия и главный противник Наполеона — русский император Александр (известное утверждение, что в политике нет друзей — есть только интересы, к женщинам не относится).

Неудивительно, что сразу за заключением мира в Берлине образовалась антифранцузская партия во главе с королевой. Она лично, переодевшись амазонкой, объезжала полки, вдохновляя солдат на битву. Однако, как показало дальнейшее, вдохновила она только собственного мужа — причем лишь на объявление войны, а не на ее ведение... Наполеон так стремительно разгромил прусскую армию, что никто и опомниться не успел («никто» в данном случае — это Александр)!

Дело в том, что в свое время — под влиянием жены и на всякий случай — Фридрих заключил союз не только с Францией, но и с Рос­сией. Когда русские войска, верные своему союзническому долгу, перешли границу, прусская королевская чета допятилась уже до последнего города своего королевства — Мемеля, а их гарнизоны сдавались вместе со всеми орудиями чуть ли не одиночным французским солдатам... Можно только догадываться, кого больше пытался спасти Александр: Пруссию или отдельно взятую Луизу, но два кровопролитных сражения (под Прейсиш-Эйлау и у Фридланда) победителя не выявили. Формально поле боя осталось за Наполеоном, но количество французских солдат, оставшихся на этом поле, заставило императора задуматься: к такой войне он был не готов и хотел выиграть время...

Это устраивало и Александра, ибо он выигрывал еще и Луизу — а она, в свою очередь, Пруссию. И началась подготовка Тильзитского мира. Есть свидетельства, что красавица королева пыталась обаять Наполеона, но император устоял. Это было несложно: во-первых, Бонапарт гораздо успешнее брал города, чем женщин, а во-вторых, он как раз увлекся одной прекрасной полячкой... С точки зрения будущей войны с Россией союз с Польшей казался важнее союза с и без того лежащей во французском кармане Пруссией!..

Не думаю, что это сильно расстроило Луизу: на фоне Александра, красавца с гвардейской выправкой, низенький, полный и кривоногий Наполеон смотрелся не очень...

В исторической литературе нет прямых доказательств того, что Александр и Луиза таки украсили прусскую корону восточно-прусскими рогами. Но Наполеон скоро убедился, что готовый на широкий компромисс в отношении интересов России русский император становится непоколебимым, стоит только коснуться Пруссии. В конце концов Александру удалось отстоять ее существование и сохранить династию Гогенцоллернов (на чье место Бонапарт уже прочил своего брата Жерома...).

Тем временем между прусской четой пробежала черная кошка... Может быть, Фридрих Вильгельм все-таки ревновал?.. В результате Луиза не вернулась в Берлин, а поселилась в маленьком домике на окраине Кенигсберга — там, где сейчас располагается Центральный парк (говорят, что деревянное здание, где еще недавно размещалась парковая администрация, если не тот самый дом — то прямой его потомок). Именно здесь королева занялась тем, что лучше всего удается женщинам — пробуждением духа в мужчинах, организовав для этого формально невинную просветительскую организацию с непроизносимым для французов, но вполне немецким названием «Нравственно-научный союз добродетели». Семьсот его агитаторов вели антифранцузскую пропаганду по всей Германии. Отсюда в 1807 году началась отмена крепостного права, здесь задумывалась модернизация армии, администрации, образования...

Впоследствии кенигсбержцы назвали это место Луизенвалле — «поле Луизы» (надо признать, что она вспахала Германию с истинно немецким прилежанием!). Не одна, разумеется, — на Луизенвалле вырос отменный урожай реформаторов: имперский граф Штайн, чьим именем назван форт № 1, полководцы Блюхер, Шарнхорст, Гнейзенау, профессора братья Гумбольдты, философ Фихте, государственный деятель фон Шён... Кстати, портреты Гнейзенау и Шарнхорста можно увидеть в медальонах над рестораном «Солнечный камень», что около Музея янтаря.

В общем, за два года (королева умерла в 1810 году) Луиза успела сделать больше, чем ее супруг за те тридцать лет, что ему еще оставались...

А у Наполеона потом был случай пожалеть, что он променял пруссачку на полячку. В 1815 году, под Ватерлоо, в своей последней битве, император сделал то, на что не решился даже на Бородинском поле — он бросил в бой старую гвардию: Бонапарту любой ценой надо было выстоять до подхода маршала Груши с подкреплениями (пыль от его колонн уже виднелась на горизонте)... Но это был не Груши! Это подходил обогнавший французов Блюхер, блистательно завершивший прусский марш, начатый за восемь лет до того — в Луизенвалле, на окраине провинциального Кенигсберга...

Потом, правда, были марши другие: кайзеровского ландвера — на Украину и гитлеровского вермахта — на Москву, но это — потом...

Благодарные кенигсбержцы многократно увековечивали память Луизы — и даже Курхе не смел над этим шутить: Луизенвалле стало парком, театр Луизы — и посейчас театр (гордость Калининграда!), а гимназия имени королевы так и осталась школой (№ 41, на улице Сергей Тюленина). Одна из красивейших улиц Кенигсберга, Луизеналлее, и нынче не хуже, хотя называется прозаичнее: Космольская. Тихая Луизенплац («площадь Луизы») превратилась в круговую транспортную развязку (она же — реликтовая роща) на улице Кутузова. Время и война пощадили даже ротонду, построенную в честь Луизы в Луизенвалле (не пощадив, правда, мрамора облицовки и бюста королевы) — она до сих пор стоит над ручьем слева от входа...

Ну и, конечно, красавица кирха Луизы, которую знают даже дети! Точнее, больше всего — дети, потому что именно в ней располагается кукольный театр. И это ничуть не умаляет достоинства прусской королевы, ибо все мы — и малые, и великие мира сего — порой только марионетки в руках истории и судьбы...

Еще раз утверждаю, что история, строго говоря, не есть наука. Наука начинается там, где один независимый исследователь, действуя самостоятельно, но в схожих условиях, сможет подтвердить результаты и выводы, полученные другим ученым.Читать далее

Эпизод второй. Ошибка Гобино,

или Теория, которая чуть было не погубила Францию и Германию

Есть такие неприметные земли, которые сами по себе, может быть, и не стали центрами цивилизации, но зато оказали колоссальное влияние на окружающие их народы. Крохотная Иудея в Древнем Риме, например, французская Гасконь, Ирландия — для Соединенных Штатов и... Пруссия — для России. Хотя в силу политики (сперва — германской, а потом — российско-советской) влияние последней сильно преуменьшалось, если вообще — не отрицалось!Читать далее

Я уже и не помню всей этой шутки целиком, но суть в том, что несколько поляков вспоминают взятие Берлина 1-й армией Войска Польского весной 1945 года. Вдруг кто-то упоминает об участии в этой операции русских… Тогда и звучит фраза «Что ж, русские нам тоже немного помогли!» Эта шутка была невероятно популярна лет сорок назад — после фильма «Четыре танкиста и собака», но немногие знают, что подобной, истинно шляхетной, мысли на пять столетий больше! Впрочем, обо всем по порядку.Читать далее